не было. Давным-давно, ожесточившись в невзгодах, она утратила божественный дар слез. Позднее ее заново научили смеяться — но не плакать… Вместо этого она пела, и музыка приносила облегчение. Однако не всегда. Вот и теперь тяжелое холодное раздражение душило ее, комом подступало к горлу. Следовало отвлечься, занять себя чем-то важным. О, она вовсе не тосковала в Руане. Ей даже нравилось здесь. Сейчас она отправится на пристань или в церковь, пойдет взглянуть, как идет строительство новой часовни у собора, или начнет возиться с крохотным сыном Сезинанды. В библиотеке епископа Франкона все еще хранится множество неразобранных свитков, таящих немало интересного…
Но она не сделала ни шагу.
Уперев подбородок в изгиб рогов лиры, Эмма погрузилась в воспоминания.
Это случилось уже более года назад. Она сама отперла клетку, в которой ее чудесно обретенный родич герцог Нейстрийский вез из Бретани в свой город Париж пленного викинга Ролло, и освободила его. Она не могла не сделать этого, ибо их судьбы переплелись самым странным и причудливым образом, и, ненавидя Ролло, она тем не менее страдала, зная, что того ждут пытки и страшная казнь. Но едва Эмма помогла ему освободиться, в ту же секунду сама стала его пленницей.
— Как ты мог так поступить со мной?!. — кричала она, вырываясь из его железных объятий, когда могучий конь увлекал их прочь от лагеря войск Роберта Нейстрийского. Ролло же отмалчивался, направляя скакуна на север, и лишь крепче сжимал ее стан, когда она начинала метаться в седле. В конце концов Эмма немного успокоилась, смирившись с неизбежным, и внезапно с изумлением почувствовала, что рада тому, что они вместе. Руки викинга были властны, но в них была и успокаивающая надежность, а сердце подсказывало ей, что ее похититель не причинит ей зла. Они столько пережили вместе, что все, сделавшее их врагами, осталось далеко в прошлом. Ролло не раз спасал и защищалее, рискуя при этом жизнью. Успокоившись, Эмма поудобнее устроилась в седле и заявила, что намерена вздремнуть, раз изменить ничего нельзя. Ролло на это лишь негромко рассмеялся, добавив:
— Больше всего, Птичка, мне нравится в тебе то, что никогда не скажешь заранее, что придет тебе в голову.
Он,