ног к прелестному лицу. Его глаза потемнели, и он сказал хрипло:
— Но, моя милая, существует так много способов любить, так много способов доставлять друг другу удовольствие…
Ее рот трепетал от его поцелуя, рука, касавшаяся ее живота, опаляла тело. Она могла лишь смотреть на него, мысленно желая как раз того, что он делал: смущение было слишком велико, чтобы открыто признаться в этом. Вместо этого ее руки обвились вокруг его шеи, и, спрятав свое лицо в складках его халата, она сладострастно поцеловала его плечо у основания шеи — там, где губы ощутили сильное биение его пульса.
Ройс застонал, чувствуя, как пламя от ее сладостного поцелуя молнией распространилось по его телу, и его пальцы настойчиво прижались к ее животу. Леность в его движениях исчезла, с куда большей поспешностью, чем он раньше выказывал, он снял с нее рубашку и отшвырнул в сторону. Трясущимися пальцами он развязал узел на поясе и торопливо сбросил халат, избавившись от последней преграды, разделявшей их тела. Целуя Моргану со всей силой своей необузданной страсти, нашедшей наконец выход, он притянул ее к себе, впечатав свое крепкое мускулистое тело в нежные изгибы ее плоти. Его пальцы настойчиво гладили ее соски, а от прикосновения его пульсирующей от волнения твердой плоти по ее животу прокатилась горячая волна. Ее теплое податливое тело, жадно прильнувшее к нему, наполнило его таким неистовым желанием, такой непреодолимой нежностью, что он невольно вздрогнул. Снова и снова он целовал ее, и его дерзкий язык с каждым разом проникал все глубже и глубже в темные изгибы ее рта. Вскоре поцелуи перестали удовлетворять бушевавший в нем неистовый голод, и, позабыв о сдержанности, он стал тереться о нее всем телом, даря им обоим восхитительные переживания.
Погрузившись в бурное море древних, как сама жизнь, эмоций, Моргана льнула к Ройсу, возвращая ему поцелуи с бесстыдством распутницы, и чем сильнее прижимались друг к другу их тела, тем неодолимее становилась ее страсть. Слепое стихийное желание, такое же искрящееся и пьянящее, как вино, поймало ее в ловушку и сделало добровольной пленницей его желания. Ее груди, крепко прижатые к его груди, заросшей густыми волосами, болели, соски набухли и отвердели,