повергали а смятение противоборствующие, странные, томительные желания.
— Зачем ты это сделал? — всхлипнула она, утирая слезы тыльной стороной ладони.
Черный Меч повернулся на бок и оперся на локоть.
— Но ведь это самое нормальное дело для мужчины — целовать свою жену, — спокойно ответил он, но лицо его стало серьезным, а взгляд — настороженным.
— Я не жена тебе, — заявила Розалинда, чувствуя себя крайне неуютно.
— Ты дала обет по своей воде, — возразил Черный Меч. — Это же ты настаивала на обручении.
— Тебе известно, что меня заставило! — воскликнула Розалинда.
Пугливо оглянувшись в ту сторону, куда удалился Клив в поисках подходящего места для сна, она понизила голос:
— Ты выгадал не меньше, чем я.
— А теперь выгадаю еще больше. — С этими словами Черный Меч сел, обхватив руками согнутые колени. — Ты сейчас отвергаешь меня — ну что ж, воля твоя. И все равно в конце, концов тебе придется признать правду.
— Если ты расскажешь отцу, я заявлю, что все это ложь, — предупредила Розалинда, у которой сердце уходило в пятки при одной лишь мысли, что до отца дойдет хотя бы слух о ее приключениях. — Он поверит мне, а не тебе.
Брови Черного Меча высокомерно поднялись.
— Мои слова достаточно просто проверить. От Стенвуда до Данмоу не больше дня пути верхом.
У Розалинды больше не осталось сил, чтобы выслушивать все это дальше: в словах Черного Меча было слишком много правды, и какой ужасной правды! Страдальчески вскрикнув, она отвернулась от него и стремглав бросилась в лес. Ветки цеплялись за платье и за разметавшиеся волосы — Розалинда не замечала ничего. Ей надо было скрыться от Черного Меча, и не имело значения, куда кинуться и долго ли придется бежать, — лишь бы оказаться дальше, как можно дальше от него.
Когда Розалинда наконец остановилась, она едва переводила дух. Привалившись к замшелому старому дубу, она медленно и бессильно соскользнула вдоль могучего ствола и, пригорюнившись, села среди сплетения корней.
Зачем, ну зачем он так целовал ее, терзалась Розалиида, и слезы снова набегали на глаза. И почему, почему она позволила целовать себя?
А самое ужасное — она ведь не просто позволила, чтобы он ее целовал. Нет, ее прегрешение куда тяжелей. Невольно застонав,