или рукав и тащи мимо себя. Я уже атакую, но ожидаю, что ты постараешься твердо стоять на месте. И тут — хорошо рассчитанный рывок. Вот так. — Он показал, как именно, положив правую руку Клива на свою тунику. — Такой рывок обратит мой собственный вес против меня и лишит меня равновесия. Теперь попробуй еще раз.
Они медленно повторили упражнение. Потом, когда Клив начал понимать свою задачу, повторили быстрее. Эрик нападал на него то с одной стороны, то с другой, а потом и сзади. Каждый раз он показывал загоревшемуся юноше, как оценивать намерения противника и как использовать свою собственную позицию наивыгоднейшим образом. Пока они отрабатывали приемы вновь и вновь, Клив позабыл про свои ушибы и ссадины. И только когда со двора послышались голоса, они прекратили занятие, причем оба изрядно запыхались.
— Достаточно на один вечер, ей-богу. Приходи завтра, и мы продолжим.
Несколько раз глубоко вздохнув, Клив кивнул головой.
— Да, я приду. — Он отступил, но ушел не сразу. — Очень тебе признателен, — наконец выдавил он нехотя. И поспешил добавить:
— Это, конечно, ничего не меняет.
— Конечно не меняет, — согласился Эрик. Он улыбался, когда юноша вышел из конюшни.
Розалинда чувствовала себя как кошка, окруженная лающими гончими. По обычаю, вечерняя трапеза представляла собой очень торжественное событие, сопровождаемое музыкальными представлениями. Украшением стола должны были послужить пироги с изюмом и миндалем, которые так замечательно пекла Эдит. Но Розалинда не могла наслаждаться плодами своих стараний, раз Эрик и Клив неизвестно почему отсутствовали. В то же время она понимала, что присутствие Эрика в зале тревожило бы ее еще больше, чем отсутствие. Весь день она была как на иголках, вздрагивала от каждой промелькнувшей тени и пугливо озиралась. В кухне она показала себя совершеннейшей тупицей, отдавая Мод и Эдит столь чудовищные указания, что Мод под конец уже не смогла удержаться и захихикала.
— …и тарелку… — Розалинда осеклась, бросив на поварих непонимающий взгляд. — Что такое. Мод? Ты сегодня все время отвлекаешься.
— Так как же, миледи, мы действительно должны хорошенько потушить хлеб, а мясо пропечь до золотистой корочки? Или все-таки наоборот? — Ее