Со слабыми воюют только трусливые псы.
Сэр Мэтью с рычанием отшвырнул тюк гобеленов в сторону и обнажил меч.
– Ты ответишь за эти слова, Майсгрейв! Филип также взялся за оружие.
– Отвечу всем, кто рискнет не подчиниться приказу Ричарда Йоркского и немедленно не покинет замок!
Сверкнули мечи, и воины, прибывшие с Майсгрейвом, встали рядом с рыцарем. Запахло схваткой.
Элизабет не глядя передала сына служанке и сделала несколько шагов вперед. Она не отрываясь глядела на Филипа. С разметавшимися по плечам кудрями, закованный в вороненую сталь, со сверкающим мечом в руке, он казался ей прекрасным, как архангел Гавриил.
Но кровь не пролилась. То ли сказалось напоминание о приказе Йорка, то ли никто не захотел тягаться со столь искусным воином и его людьми. Мэтью, а следом и остальные воины, побросав награбленное, покинули зал.
Сэр Филип вложил меч в ножны и шагнул к Элизабет.
– Можешь быть спокойна. Больше это не повторится. Я прослышал, что на твой замок собираются напасть, и, кажется, успел вовремя. Теперь все будет хорошо. Герцог благоволит ко мне, и я берусь добыть для тебя охранную грамоту.
Он снова говорил так, будто они расстались только вчера. В сердце Элизабет все перевернулось. Подойдя вплотную к Филипу, она жалобно попросила:
– Не покидай меня, мой Филип. Мне совсем плохо без тебя…
Он несколько мгновений пристально глядел на нее.
– Сейчас я должен уехать. Но я вернусь. Если… Если ты будешь ждать меня.
– Тебя, тебя одного! Пока не прервется дыхание… Тогда он наклонился и осторожно поцеловал ее. Как же она была счастлива! Сейчас, когда минуло так много времени и свершилось столько перемен в ее жизни, у нее все равно сладко замирает сердце, когда она вспоминает те их встречи в течение нескольких долгих месяцев.
Это была греховная любовь, но, растворяясь в ослепительном упоении ласками Филипа, Элизабет забывала обо всем на свете. Она раньше даже не подозревала, что ее тело способно испытывать подобное наслаждение. Супружеские ласки лорда Грэя казались ей теперь примитивной грубостью мужлана. Грубой плебейской дерюгой, в то время как утонченная страсть Филипа Майсгрейва окутывала ее, словно нежный шелк.
Сдержанная по природе, с Филипом она будто