явиться по первому же зову Делателя Королей.
Анна сломала печать, развернула свиток – и поразилась еще до того, как прочла хотя бы слово. Никогда в жизни Уорвик не писал столько. Обычно он ограничивался несколькими отрывистыми фразами. Это письмо было не таким.
«Дитя мое, я полагаю, что ты получишь это послание уже будучи в Лондоне. Я мог бы отчитать тебя за упрямство и за то, что ты не внемлешь моим советам, а остаешься в Кентербери, в ту пору как вам с королем следует как можно скорее воротиться в столицу…»
Руки Анны задрожали. Отец ничего не знал о безумии Генриха. Значит, и второе ее послание не достигло цели.
Уорвик писал далее:
«Но могу ли я журить мою девочку, когда сам выказал слабость и нарушил данное слово? Ты поймешь, о чем я пишу, но постарайся простить своего неразумного отца, моя принцесса. Бывают минуты, когда человеку слишком тяжело, когда он настолько несчастлив, что утрачивает власть над собой..
Да, я нарушил слово, Уорвик изменил себе, но, как известно, arcus nimium tensus rumpitur. Я не выдержал. Прости меня. Ведь если не ты, мой ангел, то кто же еще пожалеет старого, больного Атланта, раздавленного непомерной ношей».
Анна читала, не узнавая отца. Словно бы не его рука начертала эти строки. Разве это он – сильный, никогда не жалующийся, никогда не доверяющий своих мыслей бумаге. Уорвик, составивший это послание, был совершенно другим человеком.
«Прости меня, Анна, прости за то зло, что я причинил тебе, выдав за Эдуарда Ланкастера. Я хотел сделать тебя счастливой, могущественной, ослепительной. Мой план оказался постройкой на песке: твой муж – сущее ничтожество, ты несчастна, и я глубоко сомневаюсь в том, что Ланкастерам удастся удержать трон».
Строки расплылись перед глазами принцессы. Не было ничего ужасней, чем сознание, что Уорвик заранее обрек себя на поражение, за которым не последует ничего, кроме смерти.
«…Ты молода, но я чувствую в тебе ту силу, что пламенела и во мне во дни юности. Твоя сестра – а я люблю вас обеих, как частицы моего сердца, – никогда не приносила мне столько радости, сколько ты, Анна, и благослови тебя за это Господь. Горько сознавать, что я так ошибся, выдавая тебя замуж. Но я заклинаю тебя, дитя мое: