головном уборе, когда в зеркале позади себя узрела принцессу.
– Ваше высочество! Святые угодники, в такой час?.. Она так растерялась, что присела в реверансе, глядя в зеркало, спиною к принцессе.
– Разве вы не получили известие, что я осталась в Савое? А там заведено вставать к ранней мессе.
Анна не стала пускаться в объяснения и поспешила в свои апартаменты.
Как сумрачно и мертво было все в ее опочивальне! В полумраке мерцала позолота на вздыбленных грифонах у полога кровати; в камине, припудренные золой, слабо мерцали уголья. Анна вдруг почувствовала, что ее клонит в сон, и встряхнула головой. Нет, нет! Сначала необходимо написать в Понтефракт, отцу.
Она взяла в руки перо и задумалась. Филип из любви к ней поведал об измене герцога Кларенса, но не может же она сказать отцу, от кого получила столь важные сведения. В то же время подобное обвинение настолько серьезно, что невозможно отделаться ссылкой на слухи. Что же придумать? Ей не хотелось сочинять какую-нибудь нелепицу, ибо отец мгновенно распознает ложь…
– Тишина покоя баюкала, мысли путались. Прошедшие день и ночь забрали все силы. Она устало склонила голову на руки, но уже через мгновение выпрямилась, поймав себя на том, что погружается в дремоту. Писать следует нечто двусмысленное, чтобы заинтриговать и обеспокоить Уорвика, заставить его задуматься. Но что?
Она провела кончиком пера по лицу, открыла изящную, чеканенную наподобие часовни крышку чернильницы и, обмакнув перо, вывела на листе надушенной мускусом бумаги: «Hannibal ad portas!»
Отец поймет, что это сигнал опасности. Но разве он и сам не знает, что Эдуард готовится к вторжению? И если отец не спешит в Лондон, а разъезжает по крепостям и гарнизонам, значит, он обо всем знает не хуже нее. Нет, ей следует предупредить его совсем о другом – о Кларенсе.
Анна придвинула новый лист пергамента и написала: «Lupus pilum mulat, поп mentem».
Однако разве для Уорвика не очевидно, что любой из его окружения может оказаться предателем? Нет, необходимо точное указание. И, придвинув третий лист, Анна начертала: «Tu quoque. Brute!»
Брута считали сыном Цезаря, Уорвик также часто называл Кларенса сыном, и существует ли более яркий символ предательства,