от удара этой руки, и ей стало не по себе. Странно, прежде ей и в голову не приходило, что муж может причинить ей зло.
– Здесь очень холодно, Филип, – сказала она наконец. – И вода твоя наверняка остыла.
Она прошла мимо, налила в котел воды из ведра и повесила его на крюк. Но огонь едва горел, и она опустилась на корточки, наломала и подбросила на уголья тонкого хворосту, а когда он разгорелся и затрещал, навалила целую гору толстых буковых поленьев.
Анна поднялась. Филип глядел на нее, но лицо его ничего не выразило. Она приблизилась, взяла мочалку, намылила и хотела было коснуться его плеча, когда он удержал ее руку. Она ощутила боль, так сильно он сжал ее запястье. И тогда она рассердилась. Вырвав руку, она с такой силой бросила мочалку в воду, что в лицо Филипу полетели брызги.
– Что вы позволяете себе, милорд! – вскричала она. – Вы опозорили меня, изменив с графиней Нортумберленд, а теперь не разрешаете коснуться себя, словно я прокаженная!
– Я не изменял тебе, Анна, – негромко сказал Филип.
– Не лги! Я сама видела, как ты обнимал ее в дальней галерее в замке Перси.
– Я догадался, что ты была там. Но ты не пожелала меня выслушать.
– Зачем слушать, если я видела собственными глазами!
– Ты видела, как я утешал леди Мод. Она была в отчаянии.
– Что мне до этого? Что мне до ее отчаяния, если она собралась похитить у меня мужа!
Филип заговорил спокойно и веско:
– Я же видел, что ты очарована праздником. Ты была в том обществе, для которого рождена, и это доставляло тебе подлинное удовольствие. Ты смеялась, танцевала и была ослепительно хороша. Я видел, что ты веселишься, как дитя, и не хотел тебе мешать. Но чем лучше было тебе, тем большую грусть я испытывал. Я думал о том, что лишил тебя всего этого, что здесь, в Нейуорте, ты работаешь не покладая рук изо дня в день, устаешь, хоть и не хочешь признаваться в этом. И я не хотел тебе мешать.
А леди Мод… Признаюсь, я чувствовал себя сущим дураком, когда эти надушенные щеголи и дамы обсуждали тонкости любовного искусства. Графиня же не отпускала меня от себя, и я счел, что было бы неблагородно пренебречь ее благосклонностью. Все это казалось мне куртуазной игрой, так что, когда Мод Перси вдруг разрыдалась