несколько сырых шкур, дабы он мог прикрыть свой обесчещенный зад. Они и вообразить не могли, что перед ними сам могущественный ярл Регнвальд, прозванный Мудрым. Зато, когда весть об этом разлетелась по Норвегии, многие догадались, кто был тем человеком с исполосованной задницей, особенно приглядевшись, что довольно долгое время Регнвальд предпочитал либо вовсе не садиться в седло, либо сидел в нем скособочившись. Раны, хоть и медленно, но заживали, но не заживала уязвленная гордость ярла. Он был так подавлен, что сам Харальд, дабы хоть чем-то утешить друга, отдал ему Оркнейские острова и Хьяльтланд, но Регнвальд отказался уехать, отправив туда вместо себя своего брата Сигурда, сам же дал обет не покидать Норвегии, пока Ролло дышит одним с ним воздухом, и поклялся, что либо изгонит сына из пределов страны, либо собственноручно пронзит его осиновым колом как оборотня.
Сейчас же Регнвальд храпел, как зарезанный боров. Мир пьяных сновидений освобождает человека от мучений уязвленной гордости. Харальд взглянул на Регнвальда и, вновь усмехнувшись, перевел взгляд туда, где гостей веселили рабыни-танцовщицы, тоже изрядно подвыпившие, разнузданные и визгливо хохотавшие, когда мужчины хватали их и пытались перетащить к себе через столы. Было уже за полночь, время, когда человек начинает вести себя как зверь, и наступила пора, когда знатным женщинам следует покинуть пир мужчин.
Как раз в это время Харальд увидел, что его жена Снэфрид, дочь Сваси, несет ему последний рог.
На миг Харальду показалось, что и праздник Йоль, и окружавшая его толпа исчезли. Он видел лишь одну свою прекрасную финку. Он знал, что многие его осуждают за страстное влечение к ней, считая недостойным для конунга терять голову из-за женщины, к тому же еще и лапландской ведьмы. Но хотя Снэфрид и знала руны и заговоры, а также множество магических обрядов, Харальд не видел в том большого вреда. Когда же за ними закрывались створки их большой кровати, походившей на деревянный ларь, Харальд порой и сам начинал верить, что она сущая колдунья, ибо ее искусство в любовных делах было таково, что конунгу не хотелось потом и глядеть на других жен н наложниц. Воистину он не имел ничего против такого колдовства!
Со