того – посвятить ей жизнь.
Чья-то широкая спина загородила дивное видение. Он словно вернулся с небес на землю, почувствовав резкую вонь куртки из плохо выделанных волчьих шкур, надетой на стоявшем перед ним человеке. Ги невольно посторонился, бросив косой взгляд на незнакомца. Им оказался рослый торговец, которого он видел в толпе. Ги невольно поразило хищное, свирепое выражение его лица, пристальный напряженный взгляд, устремленный поверх голов молящихся. Юноша невольно проследил за этим взглядом и убедился, что тот неотрывно вперен в сверкавшие драгоценные сосуды церковной утвари. Дьявольский металл – золото – вот что приковывало столь жадное внимание коробейника.
Человек ничтожен и подвержен слабостям, дьявольские соблазны постоянно преследуют его, – вспомнил он слова своего наставника Одона Музыканта в обители Мартина Турского. Но тотчас его мысли приняли совсем иное направление. Его учитель будет обрадован, когда он представит ему свою невесту, наделенную столь очевидным божественным даром. Тот всегда считал огромной удачей, когда находил по-особому одаренных людей, и Ги, бывший его учеником, часто ощущал себя едва ли не обделенным судьбой из-за того, что небеса сотворили его столь посредственным человеком, обнеся своей благодатью. Но Эмма… Ги вдруг понял, что не мыслит своей дальнейшей жизни без нее, и это наполнило его радостью. Ибо она была его невестой, она уже принадлежала ему, и их родители – оба – желали этого союза. Желали не менее, чем он сам. Ибо Ги теперь трудно было представить, что еще вчера вечером он настолько упорно настаивал на расторжении их помолвки, что отец едва не поколотил его.
Месса тем временем продолжалась. Пока аббат читал молитвы, паства стояла на коленях, повторяя за ним слова. Ги тоже старался поддаться тому восторженному чувству, что всегда овладевало им в церкви – но не мог. Помимо воли он думал об Эмме, вспоминая запахи цветов ее венка и горячего молодого тела, которые ощутил, оказавшись там, перед папертью, так близко от нее, легкое прикосновение губ к своему лицу. Странное волнение охватывало его. Теперь, чтобы лучше видеть Эмму, он вышел из-за колонны, слушая грубую латынь проповеди отца Ирминона, и не сводил с девушки