очи горе, не участвовал в веселье, а бормотал молитву за молитвой, перебирая четки. Когда же песня смолкла, он поднялся, чтобы вразумить непокорную паству, но в него полетело столько обглоданных костей, что несчастный монах поспешил скрыться под столешницей, ибо жизнь его явно оказалась в опасности.
Эмма смеялась, испытующе глядя в помрачневшее лицо Ги, пока тот не почувствовал вдруг, что смеется со всеми. Теперь его больше не смущал взгляд ее искристых карих глаз. Вино ли, общее ли веселье, или очевидная благосклонность девушки окрылили его. Он чувствовал только одно – у него нет иного желания, как встать из-за пиршественного стола и увести Эмму ото всех. Но его отец, стуча железным наручнем о столешницу, уже громогласно взывал:
– Мою любимую, Птичка, о мече и кресте!
Девушка вновь пела, и теперь Ги остался доволен. Никаких языческих демонов, вера в которых смущает умы добрых христиан.

Когда монах в кругу свечи
Воюет с бесом в тьме ночной,
Куют для воинов мечи –
Беречь молящего покой…

Дружинники Фулька, сам граф, от воодушевления вскочивший на скамью, монахи и даже монахини громоподобно подхватывали припев, и Ги раздражали их грубые выкрики и лязг железа, сопровождавший пение.

Крест нам сияет с вышины,
И меч сулит нам правый суд –
Исуса Навина сыны
Христову заповедь несут!

Птичка же пела еще и еще о мощи меча, защищавшего крест. Вспомнила звонкую славу Дюрандаля графа Роланда Жуайеза, клинок великого императора Карла, легендарный Экскалибур короля бригов Артура. Коснулась она и нынешних времен.
И хотя припев гремел все так же мощно и шумное веселье не смолкало, многие лица помрачнели. Девушка пела о норманнах, проклиная их и суля им свидание с адом. Норманны! Зло, обрушившееся на франков за нетвердость в вере, за прозябание в мирской суете. Есть ли грех столь смрадный, чтобы нести за него подобную кару? Едва ли во всей этой толпе нашелся бы хоть один человек, не пострадавший от дьяволов-язычников с севера. Даже весельчак Ирминон сдвинул брови и подпер щеку ладонью.
– Христовы заповеди! Что-то слабеет славное оружие свободных франков, коль язычники уже гонят их с исконных земель. Ну-ка, грозные воины, когда в последний раз вас, как паршивый